like
like
Новости Новости собора
ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ
7 Ноября 2014 г.

Домовитых на селе уважают, потому и зовут их исключительно по имени-отчеству. Это в глаза. А уж как кличут подобных мужиков за их спинами, это от одного народного таланта зависит.

Ивана Сергеевича величали за глаза Куркулём. Зато в лицо обращались к нему уважительно: Иван Сергев – на местный манер так выходило.

При советской власти он, как и все его соседи-односельчане, работал слесарем на заводе в райцентре. Соседи с получки расслаблялись, а Иван Сергев – нет. Он спешил домой и всегда прихватывал с работы, как он сам говорил, непотребный сор – то пару-тройку электродов, то моток проволоки, то разводной ключ, то гайку. «В хозяйстве всё годится, нечего тут добру ржаветь». Когда пришла пора выходить на пенсию, от подобного «добра» у него ломился чердак и лопался сарай. Его пожилые одногодки-пенсионеры, старея, как один ударялись в рыбалку, а Иван Сергев глупостями не страдал: он варил по дворам угольные котлы и монтировал отопление. Выполнял работу не торопясь, благоговейно, будто священнодействуя. Сдавая хозяевам результат, кланялся, по три раза пересчитывал гонорар и прятал его в специальный мешочек, что болтался под одеждой на шее. Прощаясь, желал хозяевам жить и богатеть. Случалось, просили поработать в долг – он не отказывался, но после каждый вечер навещал должника. Будто просто так. Придет покурить по-соседски, про погоду что-нибудь скажет, усядется у калитки с хозяевами и кряхтит. Так и ходит, пока должника от этих визитов не затошнит. Тогда уж несчастный займет-перезаймет, вывернется весь, но с Куркулём рассчитается.

Самодельные котлы в первую же зиму закипали и раздувались, батареи начинали течь. Тогда стареющий Иван Сергев подряжался это хозяйство ремонтировать. Других спецов по этой части в селе всё равно не водилось.

Когда узнал, во сколько встанет внукова музыкалка, сначала похолодел. Но потом кое-что подсчитал и согласился.

Жил Иван Сергев с дочерью и внуком. Когда внук пошел в школу, дочка решила записать его и на музыку тоже. Иван Сергев, когда узнал, во сколько встанет ему внукова музыкалка, сначала похолодел. Но потом кое-что подсчитал и согласился. Согласился, правда, с условием, что внук непременно пойдет по баяну: «Вырастет – на свадьбы станет наниматься. Баянист всегда деньгу зашибет, прокормится. И руки притом чистые». Внука в музыкалку не взяли по причине отсутствия слуха. Иван Сергев понял, что внук не заколотит барыша, и затужил. Но потом вспомнил, сколько кровных могло бы утечь на внуково обучение, и успокоился. Если б Ивана Сергева кто-нибудь звал погулять на свадьбе, он бы знал, что в нынешний век компьютеров и синтезаторов профессия свадебного баяниста лет двадцать как выродилась.

Так вот и жил, богатея, слесарь-самородок, пока в одну нехорошую весну по кривым сельским улочкам не потянулись желтые трубы – пришла беда под названием «газификация». Угольные котлы всё лето массово сдавались скупщикам лома, и их знаменитый котельный Кулибин оказался не у дел. Иван Сергев горевал всё лето и однажды осенью даже напился. Наутро сильно маялся головой, хотел было послать внука за опохмелкой, да вовремя вспомнил, что вчерашняя бутылка и так денег стоила. А с деньгами нынче ну просто беда…

Как-то вечером он тосковал на лавочке возле двора. По селу несло дым: соседи палили ботву, вырыли картошку. Дочь пропадала на работе, внук где-то отирался. Иван Сергев глядел на остывающий сентябрьский закат, курил и вздыхал. С дальнего поля долетало ворчанье трактора – пашут, должно быть. Заезжий фермер осваивал местные заброшенные угодья. Возле бывшего котельного мастера затормозил на велике кум:

– Здорово, Сергев!

– И тебе не хворать. Далеко ли на ночь глядя?

– Да вон, слышу: пашут. Дай, думаю, доеду до тракториста; может, найму огород вспахать. У меня ж 40 соток. То дети из города наезжали, лопатили, а то что-то – никого. «Заняты», – говорят. Ага.

– Знамо, заняты. Я б тоже занятым сказался… Хех – 40 соток лопатой!

– Ты-то? Понятно. А положили б тебе, скажем, по тыще за сотку?

– По тыще? Скажешь тоже… Кто ж по тыще положит? Ты что ли?

– Да вот… Ты не знаешь, сколь нынче берут, чтоб трактором? Прошлый год, говорили, будто по три червонца…

– Не знаю.

– Ладно, может, как-нибудь договорюсь. Помнишь, как раньше – за магар? Что вот за магарыч бы не вспахать, а? Что ему? А то ишь: по три червонца… Еще сват звонил, просил за его огород тоже спросить… Ладно, поеду. Давай.

– Ага, давай. Кати.

Кум укатил. А Иван Сергев принялся умножать три червонца на 40 кумовых соток. Получалось не то чтобы как за котел, маловато. Потом вычел из результата стоимость солярки и расходы на амортизацию. Вышло уже совсем жиденько. Зато когда умножил жиденький результат на количество огородов сперва на своей улице, потом на улице Ленина, прибавил огороды в Кривом переулке, на Ершовке и за Маминым оврагом, ошарашенно присвистнул. Трясущимися руками достал «Приму», закурил.

– Вот это ж какие деньжищи загребет тракторист!

Солнце село, ветерок стих, дым с огородов придавило книзу, и глаза защипало. Зависть изнутри торкала в ребра. Больно торкала. В сумерках кум скрипел на раздолбанном велике к своему двору. Иван Сергев слышал, как кум бросил кому-то через забор, что не договорился, и еще добавил что-то склизкое про морду тракториста. Дочь вернулась с работы, прибежал внук. Иван Сергев докурил и отправился в хату. Ужинать не стал, прошел сразу в свою комнатушку, поднял матрац, достал жестяную коробочку и долго пересчитывал ее содержимое. Ночью Иван Сергев ворочался, вздыхал. Несколько раз выходил покурить, спотыкался, хлопал дверью. Утром чуть свет Ивана Сергева видели на остановке, откуда автобусы идут в райцентр…

***

Бабье лето выдалось таким, каким ему и полагается. Было всё: и кленовое золото на взлобке за оврагом, и паутинки в лицо, и запах грибов в пестром осеннем лесу. Народ сносил картошку в погреба, палил по садам листву – тянуло приятным горьковатым дымком.

Огонек провалился в овраг, а когда выполз, кум услыхал трактор: тарахтенье и чиханье уже отчетливо различалось.

На закате кум выполз на лавочку, закурил, задумался. Бог его знает, почему задумался. Так уж само получается отчего-то: если погожая осень, то вечерами думается. Думается про то, что жизнь не так прошла, что могла бы как-нибудь иначе вывернуть… Ну вот не думается осенью о другом-то! Солнце незаметно село. За оврагом, под гаснущими облаками почернел облетающий лес. По проселочной дороге, что ползет к селу из леса, запрыгал одинокий желтоватый огонек. Огонек приближается. Спускается в балку – исчезает. Снова выныривает, дрожит. Потом огонек провалился в овраг, а когда выполз, кум услыхал трактор: тарахтенье и чиханье уже отчетливо различалось. Спустя пять минут старый раздолбанный МТЗ въехал в улицу, прокоптил мимо кума, дохнул в лицо теплом и соляркой, звонко протряс развинченным четырехкорпусным плугом, встал возле двора Ивана Сергева, уронил плуг и заглох. Дверей нет, крылья и заднее стекло отсутствуют. В сумерках куму показалось, что подобную технику он уже видал: это когда внуки гостили, показывали ему боевик про апокалипсис и восстание машин. Из кабины высунулась нога, стала нащупывать подножку. Не нашла подножки и убралась. Взамен ноги из кабины показался зад Ивана Сергева и следом – всё та же нога потянулась вниз нащупывать себе опору. Кум подошел, пособил спуститься, кивнул на сельхоз технику:

– Это чево?

– Чево-чево! Будто не видишь… – Иван Сергев сиял.

– Твое что ли… это?

– Мое.

– Купил?

– М-м-м… Понимаешь, тут такое дело… По дешевке, грех было отказаться. А уж в порядок-то я его как-нибудь приведу.

– Грех, говоришь, отказаться? Да уж… А я всё думаю, как эта марка называется… А это – грех! – кум ткнул пальцем в трактор марки «Грех» и расхохотался. Единственный подбитый глаз – фара – примотан проволокой, вместо подножки к раме приварен кусок арматурины, под двигателем по земле растекается, ширится масляная лужа, тонкая струйка масла из трещины в шланге орошает отполированные до зеркального сияния отвалы и полусъеденные лемеха.

Кум засомневался:

– Ну, не знаю… Как это приводить в порядок. Он же… – кум не договорил. Раздался хлюп, и на пожухлую траву пролилась парящая вода.

– Ладно, положим – представим условно, что в порядок ты это приведешь. Но объясни мне: зачем? Скучно жить стало?

– Э-э-э, бестолковый! Я ж для вас всех стараюсь!

– В смысле?

– Ну, охота тебе твои 40 соток лопатить, а? А тут – р-раз, и всё!

– Ага. Ты его сперва заведи.

– Щас! – Иван Сергев достал с пола кабины тросик, намотал на пускач, напружинился, рванул. Пускач чихнул, трос вырвался, ожег трактористу руку и засвистел на крышу дома. Иван Сергев собрался за ним лезть, но только тут обнаружил, что на дворе почти совсем стемнело. Приобретая, богатея и заботясь, он не заметил, как прошел короткий день позднего сентября.

Кум бросил ему: «Ну-ну», – и пошел домой.

Скоро проснулась луна. Она выглянула из-за разрушенной силосной башни, осмотрелась, можно ли уже показаться людям, медленно встала и засияла.

Кум бродил дома по комнате, маячил, выглядывал из-за шторы. В лунном сиянии старый МТЗ возле соседского двора казался мастодонтом. Он подозвал свою старуху взглянуть в окно:

– Гляди, чего наш Куркуль учудил.

Старуха увидала мастодонта, облитого зеленоватым лунным светом:

– Эт чего, никак трахтор?

– Ага. Куркуль говорит, что пахать на нем будет. Хех!

– Ну и молодец он. Это ты, обормот, всё чего-то шоркаешься, шоркаешься… И чего шоркаешься, леший тебя дери? А Куркуль всегда свою копейку возьмет.

– Эт как? По три червонца-то? Ну да, много он возьмет.

– Много – не много, а ты прикинь: у тебя, дурака, по три червонца, в Кривом по три червонца, на Ершовке опять же… О-хо-хо…

– Эк ты, мать честная! – кум вдруг озадачился, удивился – неприятно удивился, поник. Старухина математика тлеющим угольком свалилась за пазуху, прямо в душу упала. И не в том даже дело, что можно расстаться со своими кровными, а досадно, что Куркуль много загребет. Предприимчивый, зараза. Ох…

Когда включил новости, так и не углядел, что же там в Сирии: решили бомбить или как. Что-то жаркое припекает ребра изнутри, как горчичник. Старуха погремела чем-то на кухне, позвенела посудой и отправилась спать…

Огни на улице погасли. За оврагом выбрехала свою заботу последняя бессонная дворняга, село стихло. Луна медленно плывет на запад. Над кумовым лежаком постукивают ходики: тик-так, тик-так, тик-так. Кум ворочается, скрутил, ерзая, жгутом свою заплатанную простыню. Вздыхает:

– Эт сколько ж Куркуль загребет? Ты подумай! В Кривом, на Ершовке… А еще ведь наша улица есть, улица Ленина опять же. Еще и за Маминым оврагом огороды имеются. Эк ты, мать честная! Мироед! О-хо-хо…

Кум ночью выходил на крыльцо, курил, мозговал. Хлопал дверью, скрипел половицами – будил старуху, и та ворчала. Позвонил свату, рассказал-поделился. Разбуженный сват выслушал его молча и послал. А тлеющий уголек в душе разгорался в большой всепожирающий пожар, и с этим пожаром надо было непременно что-нибудь делать, не то – беда.

Всю ночь куму не спалось, и перед рассветом он-таки выдумал кое-что каверзное. Мешкать было нельзя

Всю ночь куму не спалось, и перед рассветом, когда за окошком стало чуть-чуть белеть, он-таки выдумал кое-что каверзное.

Мешкать было нельзя. Вот-вот совсем рассветет, Иван Сергев выйдет к своему мастодонту. Залатает дыры – с него станется, примется дергать пускач. Наверняка у него и масло имеется – заправит свой металлолом. Чего доброго этот хлам и правда заведется. И тогда…

– Эк ты, мать честная! Не дай Бог!

Кум натянул штаны, влез в галоши и решительно шагнул с крыльца. Просунулся в сарай, долго там гремел – искал в предрассветных потьмах потребный для каверзы инструмент.

– Мешкать нельзя. Нельзя мешкать-то!

Наконец он нашел то, что искал. С обретенным инструментом – лопатой – кум вышел на свой огород. Поплевал на руки, ухватил лопату и вогнал ее в борозду. Принялся лопатить и приговаривать:

– 40 соток по три червонца? На-ка, жучара! Хрен ты мои кровные увидишь! Куркуль!

Ладони горели, отнималась нога, а край огорода ни вот настолечко не приближался. Кум потел, скрипел желтыми зубами, налегал на лопату:

– Этот жук придет наниматься, а я ему, кровопийце: шиш!

Солнце поднялось, позолотило окрестности. Где-то мычала корова, гремела колодезная цепь. Новое осеннее утро разливалось по миру. Злорадная улыбка расцветала на небритом кумовом лице, костер в душе затухал, унимался.

А на Ершовке в это время, кривясь от боли в пояснице, налегал на лопату сват.

Священник Алексий Лисняк


ПРАВОСЛАВИЕ.RU

Для того, чтобы оставить комментарий, вы должны зарегистрироваться и авторизоваться на сайте
Сменить пароль
Забыли пароль
Если вы забыли пароль, введите E-Mail.
Контрольная строка для смены пароля, а также ваши регистрационные данные, будут высланы вам по E-Mail.
Авторизация
Авторизуйтесь через:
Используйте вашу учетную запись VKontakte для входа на сайт.
Используйте вашу учетную запись на Twitter.com для входа на сайт.
Используйте вашу учетную запись на Facebook.com для входа на сайт.
или заполните форму ниже:
Забыли пароль
Регистрация
Для получения возможности подписаться на новости сайта, оставлять отзывы и комментарии, иметь доступ к специальным разделам Вы можете бесплатно зарегистрироваться на сайте.